Вместо эпиграфа:
*Умирает атеист. У смертного одра собрались друзья подбодрить умира-ющего:
– Не унывай, держись!
– Держаться? За что?!*
Что есть в нас такого, что по-настоящему, в самой основе своей, отличает верую-щих от тех, кто, увы, живет без веры? Среди нас не встретишь пьяницы! Но и среди не-верующих, поверьте мне, далеко не все пьяницы, не все уголовники. Немало честных, которые, найдя чужой бумажник с деньгами, сделают все, чтобы вернуть его владельцу. И даже супружеская верность, как ни странно, в этом мире ценится. Скажу больше: среди неверующих я нередко вижу таких, у кого мне впору поучиться тактичности, от-зывчивости, деликатности, рядом с которыми я чувствую себя, извините, неотесанным пнём.
Это можно назвать цивилизованностью людей, хорошим воспитанием, культурой. Это та оболочка, которой обрастает человек при наличии благоприятных внешних условий: дома высококультурные родители, в школе интеллигентные учителя плюс вы-работанные веками традиции. Как принято говорить, нормы поведения человека в об-ществе, выстроенные по простому правилу: как ты к людям, так и люди к тебе.
Но насколько глубоки и прочны в людях корни цивилизованности? Что будет, если внешние условия вдруг резко меняются в худшую сторону, попросту говоря, становятся кошмарными?
Вот тут-то и наступает момент истины.
По многочисленным свидетельствам тех, кто прошел сталинские или гитлеровские концлагеря (худшие условия представить трудно) и лишь чудом остался жив, самый культурный и воспитанный человек полностью освобождается от оболочки цивилизо-ванности буквально за три дня!
Писатель и журналист Варлам Шаламов в воспоминаниях о сталинских лагерях на Колыме не раз описывал случаи, когда герои войны – летчики-истребители, лихие раз-ведчики, не задумываясь рисковавшие жизнью на фронте, – полностью ломались в ла-гере и становились шестерками у паханов, усердно прислуживая и бережно оберегая их сон. Шаламов всегда настойчиво утверждал, что лагерный опыт не бывает положи-тельным, он развращает человека, и лучше его не иметь (что бы ни говорили, или точ-нее, ни пели пропагандисты «блатной» романтики).
Но тот же Шаламов во многих рассказах делится наблюдением, что только одна категория заключенных в лагерях сохраняла человеческий облик, продолжала вести себя с достоинством и честью: это были так называемые «религиозники», попросту говоря, верующие. Среди них были и православные, и старообрядцы, и евангельские хри-стиане, и адвентисты. Их привозили целыми этапами. Особенно в 39-м, когда Западная Украина и Белоруссия вошли в состав СССР. И нельзя сказать, что это были гонения именно на христиан. Гонения были абсолютно на всех. Но иметь внутреннюю силу, не одичать, не превратиться в животное – дано было только верующим.
Кстати, Варлама Шаламова не раз критики упрекали в излишне трагическом вос-приятии лагерной действительности, причем среди критиков были и те, кто сам прошел лагеря. Но я верю Шаламову, когда читаю его «Колымские рассказы», «Очерки о пре-ступном мире» и др. В них каждая фраза пропитана правдой, выстраданной по-настоящему. Он писал, что только в «религиозниках» было то, что притягивало к ним людей, помогало не расставаться с надеждой тем, кто, оказавшись в немыслимо чудо-вищной среде, терял опору под ногами.
Евгения Гинзбург в автобиографическом романе «Крутой маршрут» пишет про то, как заключенные женщины, в том числе и сама Евгения, работали в тайге на лесопова-ле. Нормы были, конечно, такие, что слабым и голодным женщинам выполнить их бы-ло не под силу (на морозе за сорок, по пояс в снегу). С работой справлялось лишь одно звено, состоявшее из верующих. Судя по всему, это были евангельские христиане. Ев-гения Гинзбург описывает, как слаженно и легко они работали: дружно утаптывали снег вокруг сосны, пилили ствол двуручной пилой и валили дерево туда, куда нужно. И делали все это радостно, с пением псалмов. Со стороны могло показаться, что работает вольнонаемная бригада хорошо накормленных лесорубов, а не заключенные, оторван-ные от семей женщины на нереально долгий срок (меньше десятки «религиозникам» не давали). Начальство не могло нарадоваться на таких работящих заключенных (шла война, и за невыполнение плана могли расстрелять не только заключенных, но и начальника лагеря), их постоянно ставили их в пример остальным, пока не случилась осечка. Приближалась Пасха, и верующие женщины стали упрашивать начальника дать им на этот день выходной. «Уважь, начальник, а уж мы отработаем!» Начальник, может, и уважил бы, да, скорее всего, побоялся. Мыслимое ли дело, дать «зечкам» выходной, да еще для религиозного праздника!
Наступил день Пасхи, и женщины-христианки, оставив попытки добиться своего мирным путем, дойдя до делянки, отказались работать, считая труд в такой день грехом. И дело не в том, был ли это грех на самом деле. Если они понимали это как грех, значит, для них это и был грех, которому нельзя поддаваться. Для конвоя, в обязанности которого входило, кроме прочего, следить за выработкой, отказ женщин работать был шоком. Одно дело, когда от работы отказываются блатари (уголовники): «Не могу, начальник, закон не позволяет!» Но совсем иное, когда это делают те, кого уже при-выкли почитать безгласными овцами! Это и был тот самый момент истины. Вот тут-то и выяснилось, что на самом деле лагерные тюремщики не имели настоящей власти над заключенными верующими. Поняв это, конвой в бессильной ярости приказал «отказчи-цам» снять обувь и стоять босыми в весеннем подтаявшем снегу. И весь долгий рабочий день «сектантки» стояли по щиколотку в ледяной воде и пели духовные песни, явно радуясь случаю пострадать за веру. Евгения Гинзбург с удивлением отмечала, что на следующий день «религиозницы как ни в чем не бывало вышли валить лес снова и ни простуды, ни обморожений ни у одной из них не случилось. Откуда столько сил, и фи-зических и духовных, у слабых, замученных женщин?» Мы с вами знаем откуда. Пра-вильней – от Кого.
Еще пример. Поэт и писатель Лев Жигулин был арестован уже после войны в 40-х годах, еще будучи совсем молодым человеком. В романе «Черные камни» он с глубокой благодарностью вспоминает своего соседа по камере в следственной тюрьме, христиа-нина (православного священника). Как тот, нисколько не боясь ухудшить и без того не-завидное свое положение, читал вслух по памяти многие книги из Библии. Именно от него комсомолец Жигулин впервые услышал Божье Слово. Жигулин рассказывает, как достойно священник вел себя на допросах, молчал стиснув зубы, когда дюжие тюрем-щики профессионально били его ногами в специально отведенной для этого камере (на тюремном языке это цинично называлось «искать пятый угол»). Надо же было как-то заставлять подследственных признаваться в том, чего они не делали, и еще хуже того – оговаривать других. Вряд ли кто из нас вправе осуждать тех, кто, не выдержав пыток, подписывал то, что подсовывал следователь.
И наконец последний пример. Известный в недалеком прошлом евангелист Вод-невский в автобиографическом рассказе «Журавли» пишет, как в начале войны, еще бу-дучи неверующим красноармейцем, попал в плен. Как оказалось, немцы не были тогда готовы к такому количеству пленных (миллионы и миллионы сдавались в первый год войны) и лагерей для содержания их построить не успели. К тому же, как мы сейчас все знаем, советское правительство отреклось от своих солдат, попавших в плен, объявив их предателями, и отказалось перечислять деньги в Международный Красный Крест на содержание военнопленных, согласно международным соглашениям. В общем, и без того тяжелое положение пленных красноармейцев стало просто нечеловеческим.
Водневского и других держали прямо под открытым небом, огородив колючей проволокой. Иногда «кормили»: охранники через ограду бросали картофельные и брюквенные очистки и с хохотом наблюдали, как утратившие людской облик пленные бросались в драку за такое угощение. Еще хуже стало, когда пришли осенние ночные холода. На пленных было изорванное летнее обмундирование, и, чтобы как-то согреть-ся, они руками выкапывали ямы и спали в них. Были и случаи людоедства (ели умер-ших товарищей). И стали умирать пленные каждый день десятками и сотнями. Вот в это время и случилась первая встреча Водневского с верующим. Вот как он это описывает (цитирую по памяти): «Гляжу, идет ко мне старичок (в таких условиях и 50-летний превращается в старца), от голода и холода весь почернел, еле ноги переставляет от слабости, в чем душа держится – не пойму, а глаза счастьем светятся, радостью, просто неземной. Ну, думаю, видать, умом тронулся. И что его ко мне понесло?»
Старичок оказался евангельский христианин, который даже в таких условиях, когда хуже некуда, был счастлив возможности послужить Богу, рассказать о Христе тому, к кому направил его Господь. Обращение Водневского началось с этого первого разго-вора, давшего ему веру, которая единственно дала ему выжить и физически и духовно в немецком плену, а позже и в сталинском лагере (за «предательство» советская власть наказывала). В 70-х и 80-х годах по радио на коротких волнах часто можно было слы-шать в христианских передачах голос Водневского, энергичный, радостный, полный любви к Богу и людям. А что случилось с тем старичком, через которого Христос об-ращался к пленным? Водневский не рассказывал, но я думаю, что тот из плена домой уже не вернулся, а выполнив с радостью свой труд, тихо и незаметно ушел на небеса.
Друзья, жизнь нас сейчас балует (балует, балует). Если и есть трудности, то скорее бытовые.
Если и есть повод огорчаться, то разве что за наших близких, не принимаю-щих Христа. И мы можем только предполагать, как поведем себя, если прижмет по- взрослому. Но что я знаю точно, так это то, что Господь, когда надо, даст нам такую силу, такой невидимый стержень, что в этом мире ничто не будет иметь над нами ни малейшей власти. Нам всегда будет, за что держаться. А потому прочь страхи и сомне-ния, ведь за нами сами знаете Кто.
л. в. Башар